Новости
26 января исполняется 400 лет со дня преставления преподобного Иринарха, затворника Ростовского
Прошлым летом обыденские прихожане были участниками традиционного Иринарховского крестного хода.
Один из великих русских подвижников благочестия, преподобный Иринарх затворник Ростовский, всея России чудотворец, подвизался в Борисо-Глебском монастыре. В смутное время святой благословил народное ополчение под руководством Козьмы Минина и дружину князя Дмитрия Пожарского на освобождение страны от польско-литовских захватчиков. Он велел идти под Москву, предсказав: «Увидите славу Божию!» В духовную помощь ополченцам преподобный передал свой крест. Милостью Божией русские одолели поляков и литовцев…
В память о преподобном братия и паломники обители стали совершать ежегодные крестные ходы от стен Борисо-Глебского монастыря на родину святого, в село Кондаково. Крестный ход длился неделю, у каждого из встречавшихся на пути храмов делались остановки на ночлег, служились молебны. 300-летняя традиция прервалась с закрытием обители большевиками. Почти все церкви на пути крестного хода были разрушены.
В 1994 году в Борисо-Глебский монастырь вернулась братия, стараниями которой с 1997 года благочестивая традиция была возобновлена.
С 22 про 26 июля 2015 года в Ярославской области состоялся уже 19-й Иринарховский крестный ход из Борисо-Глебского монастыря в село Кондаково. Паломники прошли 76 км по живописным местам Ярославского края, останавливаясь на ночлег у действующих и восстанавливающихся храмов. Каждый день начинался Божественной литургией.
Своими воспоминаниями об участии в этом православном шествии делится прихожанин нашего храма.
Жизненный путь так краток, невыразимо краток! Заботы, печали, абсолютно ненужная суета сокращают и без того скоротечную жизнь, отодвигая самое важное куда-то в глубину души простым по звучанию, но тяжелым и крепким словом «потом». Потом — не сейчас. Это как гвоздь, вбитый в плоть дерева, — с годами он ржавеет, и все сложнее и сложнее выдернуть его даже мощными клещами. «Потом» обрастает ржавчиной жизни, и все труднее и труднее вернуться к той минуте, когда ты произнес медленно убивающее слово… Отталкивая это разрушительное «потом», вырвавшись из трясины бытия, мы бросились туда, где люди реально чувствуют рай на земле, где есть общение, понимание и любовь, к отрывающему от пут и оков Господнему чуду, которое всем нам так доступно, и это чудо — крестный ход. Пусть не с начала, пусть с больной ногой — хотя бы прикоснуться и загореться маленьким лучиком во славу Божию, во славу России…
Всё… в отрыв! Преодолев притяжение мегаполиса, где носимся по кругу по орбитам дорог Бульварного, Садового, Третьего кольца, наконец пересекаем границу МКАД. Вот она, свобода и необъятная Русь! Какая же тяжесть спадает, когда мчишься на машине по городам и селам, насквозь пропитанным историей и подвигами предков. Вот за спиной уже Сергиев Посад с жемчужиной православия Лаврой. Вот с замиранием сердца проносимся по Переславлю-Залесскому — родине Александра Невского с лазурным Плещеевым озером… Проплывает перед широко распахнутыми глазами Русь-матушка.
В перелесках, холмах да взгорках, аккурат между древнейшими городами Ростовом Великим и Угличем, уже почти семь веков стоит не покоренный ни временем, ни ворогом столп православия — Борисо-Глебский монастырь. Эта мощь, твердь и красота обезоруживает, отнимает дар речи — нет, не речи, а пустословия. Щебетунья Аленушка замолкает, и с ее слегка потрескавшихся губ слетает только: «Боже, милостив буди мне, грешной…»
Городок Борисоглебск встретил нас своими вековыми ямами да ухабами, которые, наверное, только по привычке называют дорогами. И ощутили мы их гостеприимность сразу же, как свернули с федеральной трассы. Хвалёный немецкий автопром пошкрябал, постучал, побрякал своими внутренностями по колдобинам и отказался от дальнейшего освоения российских просторов при наличии трех пассажиров. Слава Богу, мы остановились у красивого домика с резными ставнями, что в принципе и было нашей первой целью.
Зайдя в избу, мы без сожаления расстались с новомодными «долчами да габанами» и с помощью хлопотушки хозяюшки, занимающейся реконструкцией русской одежды, преобразились. Да еще как! Из комнаты лебедушкой выплыла краса Аленушка. Расписной сарафан не оттягивал на себя внимание, а подчеркивал ее женственность, красоту и достоинство. Под стать ей — светловолосая подруга, звезда всех телеэкранов страны, Елена Козенкова, в русских одеждах демонстрируя исключительность своего обаяния, в очередной раз доказала, что наши женщины красивее и милее всех на белом свете.
Чтобы догнать уже три дня шагающую по земле Господню дружину и наконец-то слиться с ней, мы воспользовались чудом техники, собранным российским умельцем из японского кузова и советских агрегатов с использованием открученных запчастей от летающей тарелки, швейной машинки «Зингер» и холодильника «ЗИЛ». Водитель не проявлял ни малейших признаков недовольства дорогой, состоящей из колдобин, отличающихся друг от друга лишь величиной кочки да глубиной ухаба, на которые он, похоже, специально наскакивал, чтобы продемонстрировать неубиваемость своего творения, а главное — чтобы щебетунья Аленушка задавала меньше вопросов, прикусывая язык при каждом ударе головой о потолок автомобиля.
Преодолев участок, где даже в жаркий летний день каждая яма заполнена водой и жижей, мы обогнули покосившуюся табличку-указатель «Зубарево», перегородившую въезд в село, как шлагбаум, и выехали на плато с потрясающим видом на раскинувшийся лагерь из разномастных палаток, сгрудившихся у подножья холма, на котором величественно возвышается храм. Храм Николая Чудотворца, соединяющий свой купол с куполом безоблачного неба, храм, не побежденный ни временем, ни отсутствием ухода в богоборческие годы.
Под поднимающимся ласковым солнцем палаточный лагерь стал таять быстро и необратимо, как родившаяся холодной ночью хрупкая сосулька под воздействием долгожданного апрельского тепла. И потянулся людской поток в горку, и уже выстроились очереди исповедников. Одна очередь… вторая… пятая… восьмая примыкают к стенам храма, как корни к дереву. И каждый этот корешок венчает священник, касающийся плечом веками намоленных стен. Положив кресты и Святое Евангелие в как будто специально выщербленные ветрами и годами ниши, стоят батюшки, склонившись над согнутыми грехами паломниками. Льются искренние слезы раскаяния…
Шаг за шагом, сжимая в руке сжатые в кулачок пальчики жены, приближаюсь к тому мигу, когда надо будет произнести то, что лежит камнем малодушия и грызет изнутри… Слова кончились так же неожиданно, как и начались, но не опустошение вошло в сердце, а благость. Неожиданно для себя я как русский офицер припал на одно колено перед лежащими Святым Евангелием и крестом. На голову легла пропахшая ладаном епитрахиль, огораживая от земных забот и страхов. Сразу же нахлынули чувства чистые и безмятежные, как в раннем детстве, когда приютишься подмышкой у отца, а он чуть грубовато, не рассчитав силушки, прижимает детское тельце. Тебе немного больно, но оттого еще уютнее и защищеннее.
Народу все больше и больше. Не тысячи, а десятки тысяч паломников, которых не только сельская церковь — не каждый собор вместить сможет. Но храм Господний под сводами разукрашенного белыми пушистыми облаками купола принимает всех верующих. Мы встали в тени храма недалеко от алтарной части. Ход Божественной литургии, усиленный мощными репродукторами, ощущался по-особенному. Перед глазами не было икон, к которым мы привыкли в зависимости от настроения обращать свои мольбы, поэтому мы направляли взор сразу на небеса, а рядом были лики не святых, но очень светлых людей. Вот уже пропели «Символ веры» и «Отче наш», и такое скопление народа не нарушило общего пения, оно не переросло в отстающие и убегающие голоса. Вынесли Чаши для причастия… Не толкаясь и не напирая на впереди стоящих, сложив на груди руки крестом, люди приближались к Самому Честному Телу и Самой Пречистой Крови, чтобы стать причастником Святых Христовых Таинств.
Литургия закончилась, но только самые нетерпеливые направились в сторону полевой кухни. Люди еще наслаждались торжеством увиденного и ощущением участия в Божественном таинстве.
Вдруг рядом с нами материализовался вездесущий, все контролирующий Владимир Сергеевич Мартышин, директор одной из школ Борисоглебского района, москвич, много лет назад поселившийся рядом с любимой обителью. Непререкаемым тоном скомандовав «На обед!», он проводил нас к месту расположения своей уже полуразобраной палатки, которая ловко демонтировалась руками неугомонных детишек. Кажущееся наличие у меня жизненного опыта было развеяно Владимиром Сергеевичем простым, но обезоруживающим вопросом: «Где ваши котелки и ложки?» Чтобы не отвлекать паломников бытовыми вопросами, организаторы крестного хода договорились в ближайшей воинской части о приготовлении полноценной еды в армейских полевых кухнях. Только ложка и чашка у паломника должны быть свои, как в принципе и зубная паста со щеткой. Оконфузившись, мы всем видом изобразили скорбь и печаль, больше вызвавшие смех, а не жалость у Мартышинского семейства, которое нам предоставило свою посуду и потчевало нас, как самых дорогих гостей. Вновь появившийся Владимир Сергеевич скомандовал: «Через полчаса у храма, будешь нести лик Богородицы, а Аленушке — особенное место».
Не дожидаясь назначенного времени, я направился к храму. Медленно продвигаясь вверх по косогору среди паломников, я увидел — нет, сначала почувствовал, а затем повернулся в сторону, куда указывало сердце… Склонив голову так, что легкий ветерок ласкал выбившуюся из-под косынки прядь волос, стояла моя Аленушка, разговаривая с Марийкой — регентом хора. Аленушка вся светилась… Я осознавал, что смотрю снизу вверх и эту красоту создает восходящее солнце у нее за спиной, но сердце видит иначе — это ангельский свет русской женщины, и никто меня в этом не переубедит. Из оцепенения меня вывел Владимир Сергеевич, который ненавязчиво руководил процессом, сам оставаясь незаметным, хотя находился сразу и везде. Схватив за руку, он неожиданным образом подвел меня к игумену Иоанну, которого обступала толпа паломников.
Под черным монашеским одеянием — худое, стройное, натруженное тело, перепоясанное монашеским поясом и кажущееся от этого еще стройнее. Умные пытливые глаза. И улыбка — да, именно улыбка на этом одухотворенном лице — светится из-под черной с проседью бороды. Улыбка настолько искренняя и радушная, что с первых минут общения попадаешь под ее обаяние.
Благословив на шествие в крестном ходу с иконой, отец Иоанн вручил мне полутораметровое древко, вершину которого венчал образ Царицы Небесной, хитро взглянул на меня и наградил своей неземной улыбкой. Взяв в руки древко иконы, я слился с ней в одно целое. Торжественность момента захлестнула все чувства, распрямилась спина, руки налились неимоверной силой. И, как на параде, с чувством достоинства, подчеркивая неизмеримую ценность доверенной святыни, я сжал левой рукой основание древка, поднял локоть правой руки до уровня груди, как это делают знаменосцы в самые торжественные минуты, и, вдохнув полную грудь воздуха, сделал первый шаг. Была бы брусчатка — так на многие версты прозвучал бы чеканящий шаг.
Дорога между селами Зубарево и Давыдово не асфальт и не вымощенный московской плиткой тротуар, поэтому пеший путь по ней куда приятнее. Земля пружинит, не бьёт по пяткам и стопам, а нежно ласкает дорожной пылью, которая по Божьему промыслу не поднимается клубами, забивая нос и глаза следом идущим крестоходцам, а так же мягко, брызнув фонтанчиком из-под твоей ноги, ласково опускается на полустоптанную босоножку идущего рядом паломника. Дорога, сельская дорога, ни одного даже небольшого прямого участочка, и поэтому нет другого слова, более точно характеризующего ее, как вьется. Она делает повороты за перелесками, подъемы и спуски на пригорках, и даже в чистом поле извивается по одной ей да Господу известной причине, внося в пейзаж красоту первозданности.
Изгибаясь по прихоти дороги, идет и крестный ход с молитвами да песнопениями, впечатляя размерами собранной под крестом рати народной. А Господь наполняет крестный ход благодатью Своею — в чистом поле дохнуло, обволокло многовкусием трав и цветов, не идущим ни в какое сравнение с запахом перемолотой в кашу травы из газонокосилки. Здесь аромат полевых цветов, живой травы, растущей и благоухающей запахом жизни. Здесь не надо принюхиваться, здесь надо вдыхать и наслаждаться Божьим даром, которым щедро делится Русь Православная, отдавая все без остатка своим детям, сподобившимся пойти крестным ходом.
Чтобы не засорять души пустыми словами, идут паломники, молясь про себя либо тихонько подпевая хору, объединяющему голоса в единую песнь крестного хода. И среди такого многоголосия вдруг едва уловимо донесся родной тембр. Иринарховский крестный ход поднял Аленушку на хоры — в ангельский чин — и несет ее белыми-белыми крылами. И летит она и поет рядом с регентшей Марийкой, которая, собрав воедино эти ангельские голоса, щедро выбрасывает их в русские поля, в небеса, где задевают они за облака и разливаются на крестоходцев дождем Божественной благодати.
Дорога, совершив еще несколько изгибов, круто пошла вверх и резко поменяла свой облик, расширившись за счет предусмотрительно выкошенной по краям травы. «Давыдово», — тихо прокомментировал сзади чей-то голос с хрипотцой. Навстречу начали выходить жители села, которые по каким-то очень серьезным причинам не смогли принять участие в крестном ходу, зато встречали нас настолько искренне, настолько радушно, насколько позволяет открытая, чистая русская душа.
Рать крестного хода, пребывая и пребывая числом, в конце концов заполонила всю площадь перед сельским храмом Владимирской иконы Божией Матери. В нем проходил молебен, но мы даже не делали попыток проникнуть внутрь. Используя время, я прилёг на траву, подняв больную ногу, давая ей отдых перед дальнейшим движением.
С молитвами и хоровым пением из храма вышли священнослужители и окропили святой водой его стены и подставляемые под разлетающиеся капли счастливые лица молящихся. Только в селе Давыдово и только на Иринарховском крестном ходу по сложившейся традиции не читается Евангелие у алтарной стены. С первых крестных ходов в Давыдове при любой погоде, даже при отсутствии на небе малейшего облачка, Господь кратковременным, но сильнейшим ливнем приглашает читать Святое Евангелие внутри храма.
Как бы прощаясь до следующего года, покачиваются высоко поднятые хоругви, скрываясь за последними домами гостеприимного села. Дорога от Давыдова до Кондакова — широкая, ровная, но идти по ней сложнее. То ли подступающая цивилизация в виде бездушного асфальта при каждом шаге жестко бьёт по ногам, напоминая о неизбежно приближающемся возвращении в мир бетона и смога. То ли зной, исходящий от раскаленного дорожного полотна, сбивает дыхание и обжигает лицо. Но крестный ход богат чудесами, маленькими, земными, но оттого и ложащимися четкими штрихами в память. Чудная девочка в ярком пестром сарафанчике, как бабочка, порхнув крыльями и мило хихикнув, брызнула мне в лицо из обыкновенной бутылочки с распылителем. И это маленькое облачко освежило утренней прохладой тело, душу, мысли, напитало силой и духом. Прояснившийся взор вновь стал скользить по красивым лицам, по людям в русских рубахах да расписных сарафанах, насыщаясь величием этой Христовой рати.
Крестный ход уже приблизился к повороту на Кондаково. Наряд милиции давно перекрыл дорогу на этом перекрестке. Стоит милиционер, уставший, но счастливый, что именно ему выпало обеспечивать безопасность людей, несущих с именем святого Иринарха молитвы ко Господу о России, о живущих в ней, а значит, и о нем. Душа его рвется быть в этой многотысячной дружине, но он — на службе, чтобы ни один волосок не упал ни с седой, ни с русой, ни со светлой, ни с как смоль черной головы. Вон сколько их там, этих голов, просто не счесть, а он в ответе за каждую. И, не стесняясь, он осенил себя широким крестом.
С каждым шагом я чувствовал нарастающую боль в ноге. Последствия перелома предательски стали сказываться на скорости моего движения. Увидев мое перекошенное болью лицо, знавший об этом недуге игумен Иоанн, одарив меня своей обворожительной улыбкой, тихо и немногословно произнес: «А ты пой!» — и, больше не обращая на меня никакого внимания, продолжил окроплять проходящих мимо него крестоходцев.
Используя не полученное в детстве музыкальное образование и полное отсутствие каких-либо вокальных данных, но помня десантный походный ритм пения, подбирая шаг, я завопил на одном дыхании: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицею помилуй нас!» Переводя дух, я услышал сзади такой же надрывный немузыкальный голос, подхвативший и темп и слова. Дождавшись окончания им фразы, я снова заголосил, теперь давая передышку моему незнакомому, но очень близкому товарищу. Нас поддержало еще несколько мужских голосов, объединившихся в молитвенном порыве. Так мы и шли, громогласно воспевая, давая друг другу насладиться вдыхаемым воздухом после каждый раз непрофессионально, но искренне исполненной молитвы. Спустя какое-то время я поймал себя на мысли, что я шагаю, шагаю в такт нашей молитвы, не волоку ногу, не хромаю, а иду…
Крестный ход достиг села Кондаково с храмом Рождества Христова. Его иконостас, изготовленный из обыкновенных листов фанеры, строг своей простотой — бумажными иконами, закрепленными на ровных покрашенных синей краской листах фанеры. Строгость и величие этих стен, а главное присутствие благодати как ни старались — не смогли уничтожить богоборцы, сжигавшие веками намоленные иконы, замазывавшие штукатуркой исторические росписи и иными извращенными способами осквернявшие святыню России — храм в селе, где родился преподобный Иринарх Затворник. Жив дух Божий, и стучит он пульсом в висках, когда игумен Иоанн крестообразно помазывает чело паломника елеем.
После вечерней службы народ потянулся за село, где, как грибы после дождя, стал расти городок из хаотично расставленных палаток. Поле, необъятное русское поле накрылось разноцветным одеялом из шелка и брезента палаток, раскинутым для ночлега натруженной рати крестного хода.
Как по команде «Отбой», выключилось дневное освещение, и лагерь окутало вечерним сумраком, быстро переходящим в ночную мглу. В темноте между селом и палаточным городком продолжали бродить небольшие группы, никак не желащие расстаться даже до утра, в душевных беседах находящие искреннее понимание и сами готовые к сочувствию и оказанию безоглядной помощи человеку, которого впервые увидел, но сроднился с ним крестным ходом.
Ночь в русском поле, где до ближайшего фонаря верст десять с гаком, имеет свое завораживающее дыхание. Опустившаяся мгла сначала обволокла и, не чувствуя препятствий, проникла всюду и сделала всё окружающее частью себя. И только небо, безоблачное черное небо, зажглось множеством созвездий. Проплывающий по нему серп луны извлек из глубины памяти волшебную палочку, мысленно прикладывая которую к изгибу луны получил букву «Р» — значит, луна растущая. Если бы осталась буква «С», луна была бы убывающей, стареющей. Гордый от своих знаний, полученных от отца в пяти-, а может, шестилетнем возрасте, я стоял, всматриваясь в это невидимое в городских условиях небо. И лишь ночная прохлада загнала в очень ограниченное пространство палатки.
Подаренное восходом солнца утро удивило большим количеством уже бодрствующих людей. В руках у многих были маленькие походные молитвословы, и, отрешившись от всего земного, кто про себя, кто вполголоса читал последование ко святому причащению. А явно не считающие себя «жаворонками» любители поспать, к коим относимся и мы с Аленушкой, потягиваясь, только выползали из норок своих уютных палаток.
Храмы строят на возвышениях, а, по замечанию Владимира Высоцкого, «купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал…» Но главное, купола да храм должны замечать люди, замечать и видеть, видеть и приходить, приходить и представать пред Господом в Его доме. А Господь заметит, обязательно заметит и воздаст по делам нашим, и все же простит и помилует яко Благ и Человеколюбец.
Во время литургии храм, как лифт, поднимает верующего в Царствие Божие, где ощущает он состояние блаженства и радости от близости Господа, от осознания мелочности земных проблем, которыми мы с головой загружаем себя, не замечая главного, и эти заботы остались на земле, оторванные лифтом вознесения Божественной литургии и причастия. Прикасаясь благодарственным поцелуем края основания потира, замираешь в молчаливом благоговении. А «лифт» медленно-медленно возвращается, чтобы не поранить раскрывшуюся хрупким цветком, очистившуюся в причастии душу.
Следом, как напутствие перед тернистой дорогой путнику, выходящему из дома, звучат слова проповеди. Отец Иоанн делает большие, даже очень большие, паузы между словами, чтобы каждая произнесенная фраза была наверняка понята и принята сердцем. Проповедь звучит в такой тишине, что даже птицы прекратили свой гомон, вслушиваясь в слова, исходящие от Господа и озвученные размеренным голосом отца Иоанна.
А крестный ход наградил нас еще одной духовной радостью. Стоявшие под палящим солнцем по обе стороны от самодельных носилок с ростовой иконой преподобного Иринарха два дюжих молодца, отличавшихся от массы паломников могучим телосложением и камуфлированной спецодеждой, своими сильными руками помогали подходящим паломникам надеть на себя великую святыню — железные вериги. Это пудовый крест и цепи, в которые Иринарх добровольно заковал себя, доставляя тяжесть, боль и терзания телу и тем возвышая дух. Дух самопожертвования во славу Господа. Сгибаясь под тяжестью железа, я сделал несколько шагов, опустился на колени перед иконой и с замиранием сердца приложился к образу. Всем телом, сдавленными плечами и сжатой грудью, душой и разумом проникся я осознанием величины подвига Русского Святого, отрекшегося от собственного естества в молитве за свою страну и за каждого человека в ней.
Усиливающиеся песнопения вернули в людской водоворот возобновляющего свое движение крестного хода. Безоблачное небо рассекали черно-белые всполохи ласточек, молнией вылетавших из глазниц незастекленных проемов окон под куполом храма, как бы указывая путь крестному ходу, который после звучного чтения у алтарной стены Святого Евангелия, предвкушая радость еще одной встречи, выдвинулся к колодчику преподобного Иринарха. Этот самый короткий и самый впечатляющий участок крестного хода никого не оставляет равнодушным. Быстро меняющийся перед глазами пейзаж сконцентрировал всю красоту русской природы на маленьком, отдельно взятом кусочке нашей необъятной страны. Открытое чистое поле сменилось густым перелеском, который тут же перешел в крутой спуск, упирающийся в узкую прозрачную речушку с окаймленными небольшим безобидным болотцем берегами и с любовью уложенными неровными бревенчатыми мостками, без которых красота картины мироздания была бы неполной. Пройдя по мосткам, неуклюже задевая на каждом шагу за неровные выступы бревенчатой мостовой, я должен был еще раз познать Божественную возможность невозможного — при всем обилии уже увиденных красот перед нами встала живописная, но довольно крутая горка, ставшая серьёзным испытанием для больной ноги.
Каждый шаг подъема отдавался стуком сердца, каждое движение вперед перехватывало дыхание, взгляд уже не бегал по сторонам, а был прикован к приближающемуся плато, на краю которого стоял огромный поклонный крест. А в центре — источник, с любовью и благоговением обложенный природным камнем, который дороже всех драгоценных камней на свете, потому что обрамляет жемчужину православия — колодчик святого Иринарха Затворника. Колодец, вырытый руками самого преподобного в назидание о неиссякаемости жизни с Господом. Источник счастья и радости всем прикоснувшимся, а тем более пришедшим сюда крестным ходом.
Крест и иконы, поставленные на плато с обеих сторон от поклонного креста и украшенные слева и справа хоругвями и знамёнами, слились в единый иконостас для проведения завершающего богослужения крестного хода — водосвятного молебна. Хор, расположившийся на выступе, как на специально приготовленном клиросе, то громогласно возносил молитву ко Господу, то очень тихо создавал молитвенный фон служащим священникам. Совершая чин малого освящения воды, батюшки с благоговением погружали крест в воды колодчика, после чего поднятый крест замирал, давая стечь драгоценным каплям и, искрясь и переливаясь на солнце, вернуться в чашу источника.
И как передать чувства, возникшие у крестоходцев, когда игумен Иоанн, опустив кропило в наполненный из колодчика сосуд, взмахом руки послал потоки освященной воды навстречу сияющим лицам паломников! Это был потрясающий души венец крестного хода. У меня защемило сердце от двойственности ощущений: окропляя нас этим взмахом, отец Иоанн словно благодарил за то, что все это время мы были едины душой и телом, а главное, молитвой ко Господу, но на этот небосвод дурманящего душу счастья уже наплывали горькие тучки приближающегося расставания…
Прощальный взмах руки отца Иоанна, застывшей вверху и никак не желающей опускаться, прощальный взлет кропила с жемчужными струями разлетающейся воды замирают в воздухе, давая насладиться последними мгновениями крестного хода. Вековые деревья, охраняющие покой этого святого места, грустно опустили свои зеленые ветви, печально обнимая паломников, расставаясь до следующего, юбилейного, двадцатого Иринарховского крестного хода. Люди, не скрывая слез прощаются друг с другом, с колодчиком, с отцом Иоанном, с этими Божественными местами. Ходящие на загорелых скулах желваки и плотно сжатые губы выдают на лицах мужчин, прошедших огонь и воду, стремление скрыть щемящее чувство, от которого прекрасные женские глаз наполнены слезами, чувство, возникающее, когда расстаешься с очень близкими людьми, когда прощаешься с крестным ходом.
Низко поклонившись отцу Иоанну и всем священнослужителям, я пошел к колодчику набрать из живительного источника освященной воды, которую обязательно надо доставить как благодатный дар в Москву, в окормляющий нас Обыденский храм Илии пророка. Возвращаясь с бесценной ношей, я еще издалека увидел рядом с Аленушкой огромный рюкзак, снизу которого торчали чьи-то ножки, явно несоответствующие размерам поклажи. Со вспыхнувшим взором, осушающим слезы расставания, Аленушка сообщила, что это Мария, она сейчас живет в Зачатьевском монастыре и ей сегодня необходимо вернуться туда до закрытия. Слава Богу, появилась возможность продлить духовную ниточку Иринарховского крестного хода до Зачатьевского монастыря в Москве…
…В машине снова навалилась грусть расставания. Щемящее чувство погружало внутрь себя. Не хотелось не только разговаривать, а даже перебрасываться редкими фразами. Щебетунья Аленушка молча смотрела в окно отрешенным взглядом. Дорога несла по деревням и селам вперед, но сердце оставалось там, в Кондакове, Давыдове да Зубареве, сжимаемое тоской о чем-то дорогом, оставленном в этих местах и зовущем обязательно вернуться.
И единственным, кто радовался возвращению в Москву, был побитый на местных дорогах «Мерседес», уносящий нас в царство асфальта, бетонных коробок и суеты.
Алексей НОВГОРОДОВ
Фото автора и с сайта Православие.ру
